Мифологии

Мифологии





Roland Barthes

MYTHOLOGIES

R. Barthes. Mythologies. Paris, Seuil, 1957


Ролан Барт

МИФОЛОГИИ

Перевод с французского, вступительная статья и комменты С. Зенкина

Москва

Академический Проект 2008


УДК 1/14 ББК 87 Б24

Редакционный совет серии:

П.П. Гайденко, А.Л. Доброхотов, В.К. Кантор, Н.С Мифологии. Кирабаев, А.И. Кобзев, Н.В. Мотрошилова, А.М. Руткевич, В.В. Соколов

Редакционная коллегия серии:

А.М. Руткевич (председатель), И.И. Блауберг, Д.В. Бугай,

В.В. Васильев, И.С. Вдовина, В.А Мифологии. Куренной, А.В. Михайловский, Д.М. Носов, В.В. Сербиненко

Координатор проекта Василий Кузнецов Вступительная статья и комменты С. Зенкина Барт Р.

Б24 Мифологии / Пер. с фр., вступ. ст. и Мифологии коммент. С. Зенкина. — М.: Академический Проект, 2008. — 351 с.— (Философские технологии). ISBN 978-5-8291-0979-0

Посреди 1950-х гг. Р. Барт написал серию очерков о «всеобщей» современной мифологизации. «Мифологии» представляют собой блестящий анализ современной массовой культуры как знаковой Мифологии системы. По воззрению создателя, стиль жизни среднего француза «пропитан» мифологизмами. В книжке Р. Барт семиотически разъясняет механизм возникновения политических легенд как перевоплощение истории в идеологию при условии знакового дизайна этого процесса. В обобщающей Мифологии части работы Р. Барта — статье «Миф сегодня» предлагается и разъяснение, и способ противоборства современному мифологизированию — создание нового искусственного мифа, конструирование условного, третьего уровня мифологии, если под первым осознавать архаико-традициопную, под вторым Мифологии — «новую» (как научный класс, к примеру, советскую). В исследовательских работах Р. Барта ведущим определением мифа является слово. Все, что покрывается дискурсом, может стать мифом, потому что «наш мир нескончаемо суггестивен». Р Мифологии. Барт, расширительно трактуя созидательную силу «буржуазного» мифотворчества, рассматривал легенды как составляющие конструкты всех культурных и социополитических феноменов Франции. Миф, в согласовании со взорами Р. Барта, является маркирующей высококачественной чертой «анонимного» современного буржуазного общества Мифологии, при всем этом мифологизация —• признак всех социумов.

УДК 1/14 ББК 87

© С. Зенкин. Перевод, вступительная статья, комменты, 2008 © Оригинал-макет, оформление.

ISBN 978-5-8291-0979-0 Академический Проект, 2008


Ролан Барт — теоретик и практик мифологии

Интерпретировать Ролана Барта и просто и тяжело. Просто Мифологии — так как у него много определенных, верно сформулированных, напористо повторяемых мыслях; тяжело — так как опираются они на богатую и необычную образность, а вот уже образы эти, также напористо повторяющиеся, оказываются на Мифологии поверку чисто многосмысленными, амбивалентными. Книжка Барта «Мифологии» (1957) — красивый эталон таковой нередуцируемой многосоставности. Всякая попытка «выпрямить» ее согласно некой идеологической концепции (а первую такую попытку сделал еще сам создатель в теоретическом послесловии) безизбежно Мифологии ведет к упрощению. Волей-неволей приходится, во-1-х, делать предметом анализа и истолкования сначала образные структуры, интуитивные авторские реакции и оценки, которыми окружены концептуальные идеи; а во-2-х, заблаговременно исходить Мифологии из того, что эти глубинные структуры бартовского мышления не были и не были бы конкретными.

Эстетика мифа

В творчестве Ролана Барта с очевидностью выслеживается одно сквозное рвение — не быть схожим на себя, на собственный Мифологии «образ автора», который, в один прекрасный момент возникнув, закрепощает собственного «владельца». Отсюда быстрая переменчивость Барта — в выборе материала, жанра, способа, частично даже мыслях




ных позиций. Так чувствует себя не академический ученый, озабоченный как раз последовательностью Мифологии, логической связью собственных сочинений, а быстрее писатель, остро чувствующий литературные правила игры, практически физиологически переживающий резвый износ творческих приемов, тем и структур.

Книжка «Мифологии» выделяется даже на этом фоне Мифологии: в ней переменчивость создателя показывается в движении, в развитии самой этой раздельно взятой книжки. Как нередко поступают критики (как и сам он часто делал до и после), Барт составил сборник собственных журнальных статей, снабдив его Мифологии обобщающей теоретической статьей; при этом эта статья — «Миф сейчас » — помещена не до, а после цикла критичных очерков. Она приписана к ним задним числом, и Барт, избегая мистифицировать читателя (в чем, фактически Мифологии, и состоит главный пафос «Мифологий»), не маскирует этого факта композиционной перестановкой, открыто показывает ход собственной мысли — смотрите, от каких наблюдений я отчаливал и к каким теоретическим выводам пришел. В итоге в Мифологии книжке — случай уникальный в творчестве Барта — с самого начала имелись и послесловие, и вступление, при этом 2-ое частично служило для оправдания первого:

Обследовав же некое количество фактов из текущей хроники, я предпринял Мифологии и попытку методического определения современного мифа; естественно, я расположил этот текст в конце книжки, так как в нем только систематизируются материалы, обработанные выше (наст, изд., с. 71-72).

Но в реальности отношение первой и 2-ой Мифологии частей «Мифологий» — больше, чем отношение поиска и результата. Эти две части нацелены на различные жанры, различные дискурсы, воплощают внутри себя различные жесты по отношению к миру, разнонаправленные творческие импульсы. Заключительный раздел Мифологии «Миф сегодня» — это научная (а совместно с тем и политически ангажированная) теоретическая статья, в определенном смысле даже методологический влеки




фест основываемой Бартом семиологии (семиотики). Что все-таки касается очерков из первого раздела, то они очевидно Мифологии не претендуют на академическую научность, да и к классической «критике» тоже не относятся. По отношению к теоретическому заключению они, непременно, представляют собой практику, работу на определенном актуальном материале, но стоит сопоставить их Мифологии с иной (довольно богатой) продукцией Барта- критика 1953-1956 годов, когда они писались, чтоб увидеть резкое отличие. Видно, что Барт очень рано понял их жанровую специфику и уже более не отступал Мифологии от нее, не соединяя эти тексты с обыкновенными своими выступлениями о новинках литературы либо театра.

При всей широте интересов Барта, его «практические мифологии» (будем для удобства обозначать таким термином очерки, составившие первую часть Мифологии книжки) поражают собственной особой «всеядностью».

Материал раздумий мог быть самым различным (газетная статья, фото в иллюстрированном еженедельнике, кинофильм, спектакль, выставка), выбор сюжета — чисто произвольным: то были, очевидно, мои темы денька (наст, изд Мифологии., с. 71).

Часто создатель выходит и за рамки «тем денька », пускаясь в анализ постоянных величин культуры (по последней мере французской государственной культуры). В его поле зрения попадает, вообщем говоря, весь мир, так как в людском Мифологии мире фактически все социально осмыслено, все значимо, все поддается критичной дешифровке. Эта тенденция к конкретному «чтению мира», не ограничиваясь одними только языковыми либо паралингвистическими знаковыми явлениями, была энергично подчеркнута в Мифологии статье Умберто Эко и Изабеллы Пеццини «Семиология “Мифологий”»; итальянские ученые приветствовали ее как широкий и плодотворный подход Барта к семиотике: ...Он подсознательно поступает с семиологией так, как поступали с нею величавые основоположники этой дисциплины Мифологии в Старой Греции [...] его


8

наградой было понимание того, что семиология — это общая эпистемология [...] другими словами главное, что он понял искусство рассматривать мир во всей его целостности как совокупа знаковых фактов1.

В собственных более Мифологии поздних и поболее академичных семи- ологических трудах («Основы семиологии», 1965, «Система Моды», 1967), которые он сам недолюбливал и от которых стремительно отошел, Барт искусственно сузил поле собственного зрения, ограничив его анализом знаковых Мифологии фактов, усваиваемых нами через посредство языка (к примеру, не самой моды как реальных особенностей внешнего облика людей, а только дискурса престижных журналов)2. В «Мифологиях» же поражает конкретно безграничная широта материала, отбираемого нарочито лично Мифологии («то были, очевидно, мои темы дня»), без оглядки на принятую ценностную иерархию предметов. Об этом выразительно вспоминал в 1977 году один из слушателей бартовского семинара 1962 года в парижской Высшей школе практических исследовательских работ Мифологии Ж.-А. Миллер:

В Ролане Барте меня сходу завлекла та размеренная уверенность, с какой он умел гласить вообще обо всем, и каждый раз справедливо и систематично, — о вещах пустых, легковесных Мифологии, вульгарных, малозначительных [...] Право, было реальным счастьем каждую неделю встречаться с человеком, который по хоть какому поводу умел обосновать, что все в мире значимо [...] который не отторгал ничего неиндивидуального, так как все в людской жизни структурировалось Мифологии в его очах как язык у Соссюра [...] Потому-то с таким незабвенным жаром читал я в первый раз «Мифологии»...3

1 Communications, п‘ 36, 1982, р. 23.

2 Он даже сделал узнаваемый вывод о семиотике как части Мифологии лингви

стики: каждый внеязыковой код работает только через посредство естественного языка, а поэтому наука о языке вбирает в себя исследование всех этих кодов. — См.: Ролан Барт. Базы семиологии // В кн.: Структурализм: «за Мифологии» и «против». М., 1975, с. 115.

3 Pretexte: Roland Barthes. Paris, 1978, p. 203.


9

Весело сравнить с этим мемуарным свидетельством о «героическом периоде» семиотики другое, относящееся ровно к тому же году, но к другой стране и другой Мифологии социально-культурной ситуации. Оно принадлежит М.Л. Гаспарову, вспоминающему о собственном приобщении к Московско-Тартуской семиотической школе:

Когда в 1962 г. готовилась 1-ая конференция по семиотике, я получил приглашение в ней участвовать. Это меня Мифологии смутило. Слово это я слышал нередко, но осознавал плохо. Случаем я повстречал в библиотеке Падучеву, мы не так давно были однокурсниками. Я спросил: «Что такое семиотика?» Она твердо ответила: «Никто Мифологии не знает». Я спросил: «А ритмика трехударного дольника — это семиотика?» Она так же твердо ответила: «Конечно!» Это произвело на меня воспоминание. Я сдал тезисы, и их напечатали1.

Два мемуары примечательны как сходством, так Мифологии и различием. Сходство их в том, что новейшей науке присуща притягивающая неопределенность, безграничная широта границ; а различие в том, что для русского литературоведа она все-же остается исследованием чисто особых вещей Мифологии (таких, как «ритмика трех- ударного дольника»), тогда как французский слушатель Барта поражен конкретно неспециальным, скандально «ненаучным» материалом, который трактуется в этой науке. Вправду, при интернациональности главных заморочек и мыслях семиотика в СССР лично переживала Мифологии себя как занятие эзотерическое (и тем защищающее себя от государственно-идеоло- гического контроля), тогда как французская семиотика в лице Барта с самого начала стремилась к демократической открытости, ломая узенькие корпоративные рамки Мифологии академической учености и ориентируясь быстрее на национальную традицию «светской», общедоступной науки. Отсюда ее пафос свободного расширения темы, освоения «пустых, легковесных, вульгарных,


10

малозначительных » вещей, о которых до этого если кое-где и говорилось на Мифологии публике, то не в науке, а исключительно в литературе.

И вправду, от таковой широты и небрезгливо- сти в выборе предметов всего один шаг до истинной литературности; а так как в Мифологии позднейших собственных текстах (с конца 60-х годов) сам Барт напористо говорил о переходе «от науки к литературе», то этот шаг был изготовлен и его интерпретаторами. Более решителен посреди их Филипп Морде, который Мифологии в книжке под сладкоречивым заглавием «Ролан Барт, роман» (1986) расценивает очарование «Мифологий» как явление сначала эстетического порядка:

К тому же снова приходится повторить: в «Мифологиях» обвораживает не «система» либо же «божественный закон» — не превосходная перекодировка, варьирующая Мифологии тему «натурализация культуры мелкобуржуазной идеологией»,— а само «разнообразие форм», где вперемежку соприкасаются Грета Гарбо и жареная картошка, «ситроен DS-19 » и аббат Пьер; чарует магическое зрелище мира, на которое накладывается, не стирая его Мифологии, изумление от его «истолкования »1.

И все таки широта направленного на определенную тематику охвата, сколь бы ни казалась она революционной по отношению к спе- циализму обычных наук, сама по для Мифологии себя еще недостаточна для отнесения «Мифологий» к художественному, литературному роду. Для такового вывода, не считая широты изображаемого мира, требуется еще одна предпосылка — внутренняя завершенность этого мира,

1 Philippe Roger. Roland Barthes, roman. Paris, 1990 (Livre de Мифологии poche), p. 94. В 2007 году, к 50-летию выхода в свет «Мифологий», несколько 10-ов французских писателей, журналистов, социологов и психологов выпустили сборник «Новыемифологии» (Nouvellesmythologies, Paris, 2007) — попытку, подражая Барту, составить каталог означающих вещей, жестов, слов, привычек Мифологии, соответствующих для начала XXI века. Практически они все оставили в стороне как семиотическую премудрость, так и политическую ангажированность Барта, заменив их морально.-эсте- тической рефлексией либо словесной игрой с материалом культуры Мифологии: сейчас «литературная» интерпретация «Мифологий» очевидно преобладает над научной либо политической.




которая, в свою очередь, служит залогом его отрешенного, эстетически незаинтересованного изображения. Как смотрится мир «Мифологий» (поточнее, мир их первой части) с Мифологии этой точки зрения?

Заметим сначала, что тема завершенности и в особенности полноты нередко появляется в тексте «Мифологий» — пожалуй, почаще, чем в каком-либо еще произведении Барта. Установка на описание целого, завершенного внутри себя Мифологии универсума прямо заявлена в заглавиях неких практических мифологий — «Мир, где состязаются в кетче», «“Тур де Франс” как эпопея »; в других случаях о ней тщательно говорится к самом тексте. Вот, к примеру, черта научно Мифологии- умопомрачительных романов Жюля Верна:

Верн маниакально стремится к заполненности мира: он повсевременно огораживает и обставляет его, делая полным, как будто яичко; он поступает точно так же, как энциклопедист XVIII века либо живописец Мифологии голландской школы, — мир у него замкнут и заполнен исчислимыми, плотно прилегающими друг к другу материалами. Задачка художника только в том, чтоб составлять сборники и описи, искать в этом мире Мифологии еще не заполненные уголки и набивать их рукотворными вещами и инструментами (наст, изд., с. 144-145)1.

Тут, естественно, сходу можно сделать возражение, что при- иеденные слова сказаны Бартом не о для себя, а о Мифологии буржуазном мировосприятии Верна; сам он усматривает свою творческую задачку не в том, «чтобы составлять сборники и описи», а сначала в том, чтоб подвергать их идейной критике. На уровне сознательных интенций Барт обрисовывает, вообщем говоря Мифологии, не мир, но миф, другими словами неверный, социально отчужденный, деформированный образ реальности; но на практике отношение Барта к такому «мифологическому» миру труднее, амбивалентнее. Оно не исчерпывается чувством «невыносимости» и раздра

1 Ср. практически схожие выражения Мифологии в бартовской книжке о Ж. Мишле// Roland Barthes. CEuvres completes, 1.1. Paris, 1993, p. 259.


12

жения, о котором Барт писал в вступлении к «Мифологиям». Тринадцать лет спустя в одном из интервью он вспоминал:

Меня Мифологии раздражал в то время специфичный тон большой прессы, рекламы, вообщем всех так именуемых средств массовой коммуникации. Раздражал и сразу заинтересовывал1.

Эти слова сходу обретают ироничное двойное дно, если учитывать, что интервью предназначалось для Мифологии иллюстрированного журнальчика «Экспресс» —-одного из числа тех самых изданий «большой прессы», которые «раздражали» Барта в пору «Мифологий» (нрав вопросов, на которые ему приходилось отвечать, был должен и сейчас вызывать схожее же чувство Мифологии...); обмолвка «раздражал и сразу интересовал» тоже наводит на сомнения и раздумья. Заинтригованность Барта «ненастоящим»,замифологизированныммиром не исчерпывается отстраненно-познавательным любопытством натуралиста к экзотичной флоре и фауне; в этом любопытстве очень много личного Мифологии, страстного энтузиазма2.

С этой точки зрения нужно рассматривать и завершенность, имманентность мира. С одной стороны, для Барта это раздражающая черта агрессивного, мелкобуржуазного мышления, предмет сарказмов: «Мелкая буржуазия больше всего на свете Мифологии уважает имманентность; ей нравится все, что в самом для себя содержит собственный предел» (наст, изд., с. 149). С другой стороны, она может быть окрашена и слащавой ностальгией; ср. пассаж о древесных игрушках, где Мифологии создатель очевидно вспоминает собственные детские переживания: «Из дерева получаются сущностно полные вещи, вещи на все времена» (наст, изд., с. 123), — тут понятие «пол-

1 Roland Barthes. Le grain de la voix.: Paris, 1981,. p. 92-93.

2 В Мифологии другом интервью, годом позднее публикации в «Экспрессе», разговаривая с более компетентным собеседником Стивеном Хитом, Барт высказывался определеннее: « — По-моему, в “Мифологиях” ясно ощущается, что вы сами очарованы теми кодами, которые стремитесь разоблачить. — Совсем Мифологии правильно. Прямо до того, что я бываю очарован даже брутальными формами кода, такими как глупость» (Roland Barthes. Le grain de la voix, p. 138).




поты» расценивается позитивно. Ну и вообщем, возьмем Мифологии, к примеру, таковой «антибуржуазный» пассаж:

Даже отвлекаясь от прямого содержания фразы, сама ее синтаксическая сбалансированность утверждает закон, согласно которому ничто не совершается без равных ему последствий, каждому людскому поступку непременно соответствует возвратимый, противонаправленный импульс Мифологии; вся эта математика уравнений ободрительна для маленького буржуа, она делает мир соразмерным его коммерции (наст, изд., с. 149-150).

Если исключить слова «для маленького буржуа», «его коммерции », то окажется, что закон, от которого Мифологии Барт брезгливо отстраняется, по сути является общим законом эстетики и художественного творчества: «все это замыкает мир внутри себя и вселяет в нас чувство блаженства» (наст, изд., с. 150). Осуждая эстетику завершенности на Мифологии уровне идейных оценок, Барт все же не отрекается от нее на уровне интуитивных переживаний. Вот поэтому в теоретическом послесловии «Миф сегодня» он неявно вступается за изначальную полноту первичного мира-«смысла», которую убивает, опустошает паразитирующая Мифологии на ней вторичная идейная «форма»:

...Смысл мифа обладает своей ценностью, он составляет часть некой истории — истории льва либо лее негра; в смысле уже заложено некое значение, и оно полностью могло Мифологии бы довлеть для себя, если б им не овладел миф и не преобразовал в один момент в пустую паразитическую форму. Смысл уже завершен, им постулируется некоторое познание, некоторое прошедшее, некоторая память — целый ряд Мифологии сравнимых меж собой фактов, мыслях, решений (наст, изд., с. 275). Функция мифа — удалять действительность, вещи в нем практически обескровливаются, повсевременно истекая безо всяких следов улетучивающейся реальностью, он чувствуется как ее отсутствие (наст Мифологии, изд., с. 305).


14

В окончание всех этих образов «обескровливания» Барт дает образ в особенности сильный— образ вурдалака, питающегося чужой жизнью, чужой кровью, чужой полнотой:

...Миф — язык, не желающий дохнуть; питаясь чужими смыслами Мифологии, он благодаря им неприметно продлевает свою ущербную жизнь, искусственно отсрочивает их погибель и сам комфортно вселяется в эту отсрочку; он превращает их в говорящие трупы (наст, изд., с. 293).

Привораживающая эстетическая полнота мифологического мира Мифологии точнее всего тянет за собой его художественность, ибо искусство — это не только лишь богатое, конкретно реальное содержание, да и объемлющая, оканчивающая его форма. Соответствующая ситуация реалистического творчества: разоблачаемый и критикуемый мир стает Мифологии собственному критику и разоблачителю как мир художественно оформленный, так и напрашивающийся на литературно-художественные аналогии — кетч подобен древней катастрофы, велогонка эпической поэме, а престижная модель автомобиля оказывается прототипом «гуманизированного искусства» (наст, изд., с. 222).

Мне Мифологии очень охото написать роман, — признавался Барт, — и всякий раз, когда я читаю роман, который мне нравится, мне охото самому написать так же; но, по-моему, я до сего времени чувствую внутреннее Мифологии сопротивление неким операциям, которые в романе предполагаются. К примеру, сплошная ткань повествования. Разве можно написать роман в афоризмах, роман во кусках? При каких критериях? Разве самой сущностью романа не является некая Мифологии непрерывность? Здесь у меня, кажется, есть некое сопротивление. 2-ой источник сопротивления касается имен, имен собственных; я не сумел бы придумать имена персонажей, а мне представляется, что весь роман заключается в их именах...1

1 Pretexte: Roland Мифологии Barthes, p. 251-252.




Затруднения Барта, о которых он не раз упоминал в 70-е годы, соответствуют двум основным «предрассудкам» традиционного романного творчества, развенчанию которых предназначил себя в 50-е годы французский «новый Мифологии роман»: речь шла об отказе от рассказывания (хроно)логически связной «истории» и от воссоздания «персонажа» — что в логическом пределе, а тотчас и в реальной практике, вело к писанию «романов без имен»1. Барт, один Мифологии из ведущих пропагандистов «нового», а потом и «новейшего романа» (А. Роб-Грийе, Ф. Соллерс), сам сохранял ностальгическую привязанность к «старомодным» повествовательным принципам, подтверждая свою двусмысленную характеристику как человека, находящегося «в арьергарде авангарда»2.

Если Мифологии применить два его аспекта к «Мифологиям», то обнаружится, что эта книжка как никакая другая в творчестве Барта насыщена именами своими3, при этом подавляющее большая часть их — имена «романические» либо «мифические Мифологии», другими словами концентрирующие внутри себя все содержание объекта. Таковы сначала рекламно-коммерческие наименования («Астра», «Омо», «Аркур», «Синий гид», «“DS-19”— она же “богиня”», и т. д.), имена и /либо псевдонимы бойцов кетча, велогонщиков Мифологии «Тур де Франс», подсудимых на сенсационных процессах, поэтессы-вундеркинда Мину Друэ... Таковы имена звезд, незаметно сливающиеся с именами их персонажей («Чарли [...] точно в согласовании с мыслью Брехта, показывает свою слепоту публике...» — наст, изд., с Мифологии. 103; «в последнем кадре мы лицезреем, как Брандо, переборов себя, возвра

1 «Не романическое начало, а персонаж — вот что утратило силу в современном романе; возникновение в нем Имени Собственного более невозможно», — писал Барт в несколько более Мифологии широком смысле (Ролан Барт. S/Z. М., 1994, с. 113).

2 Roland Barthes. Le grain de la voix, p. 142.

J Cm.: Philippe Roger. Roland Barthes, roman, p. 112. Tрепетно-маги- ческое отношение Барта к имени Мифологии собственному всходит к культуре реалистической прозы 2-ой половины XIX века (Флобер), а в более далекой перспективе смыкается и с сознанием архаических мифологических культур, в базе которых — Номинация (см.: Ю.М. Лотман, Б Мифологии.А. Успенский. Миф — имя — культура // В кн.: Б.А. Успенский. Избранные труды, т. 1. М., 1994, с. 298-319).


16

щается к владельцу добросовестным, честным рабочим»— наст, изд., с. 132). Именами своими становятся наименования мифологизируемых соц институтов — Литература, Армия Мифологии, Правительство и т. д.1 И в конце концов, даже суровые, подлинные имена реальных деятелей — писателей, политиков — получают некий типично анекдотичный, другими словами эстетический колер: Андре Жид, спускаясь вниз по Мифологии Конго, читает Боссюэ, премьер-министр Мендес- Франс пьет на трибуне волшебный напиток — молоко, классик Расин под язвительным пером другого писателя преобразуется в «лангусту», и даже брутальный демагог-популист Пьер Пужад, серьезно беспокоящий Барта как Мифологии вождь поднимающего голову фашизма, показан фигурой почти во всем красочной. Все это, естественно, не наружные приемы «оживления » текста. Мир «Мифологий» — мир полных, суггестивных, внутренне насыщенных имен; кажется, как будто какая-то Мифологии безотчетная сила принудила Барта в послесловии, для иллюстрации собственной теории мифа, избрать латинскую фразу из Федра о «самоименовании льва» («quia ego nominor 1ео») — имена мифологических героев, как будто вздыбленная львиная грива, вырываются из-под Мифологии сдерживающего их идейного смысла, утверждают о для себя как о конкретной действительности, и тем в текст вторгается «романическое», другими словами «род дискурса, не структурированный как история, когда просто отмечают Мифологии, вникают, интересуются ежедневной реальностью, людьми, всем, что случается в жизни»2. Таким макаром, в «Мифологиях» Барт ровно наполовину делает те условия, которые сам он считал необходимыми для романа: эта книжка насыщена «романическими» именами своими Мифологии, но ее хроникально-фрагментарный дискурс «не структури

1 О платоновском эссенциализме, подразумеваемом такими именами, см.: Jean-Claude Milner. Le pas philosophique de Roland Barthes. Lagrasse, 2003.

2 Roland Barthes. Le grain de la voix, p. 210. «Романическое без Мифологии романа» было одной из черт того полу утопического «текста для чтения», либо просто «Текста», который постулировался Бартом в 70-х годах. См.: Ролан Барт. S/Z, с. 14.


рован как история », не обладает временной непрерывностью Мифологии.

В конце концов, говоря об эстетическом подходе к миру, осуществляемом в «Мифологиях», следует узнать, каково специфичное содержание головного понятия этой книжки — понятия мифа.

Ф. Морде справедливо увидел, что своим воззванием к Мифологии понятию «миф », попыткой его концептуализации Барт вступал в неявную полемику с глубоко знатным для него в те годы Ж.-П. Сартром (конкретно с Сартром связана идейная задачка «демистификации» жизни)1. Рецензируя книжку Мифологии Дени де Ружмо- на «Любовь в западной цивилизации» («L’amour et l’Occident», 1939), Сартр писал, что в современной культуре появился «миф о мифе», когда само это понятие мистифицируется: аналитик мифа

...работает как историк Мифологии, другими словами никак не хлопочет о сопоставлении первобытных легенд и об установлении их общих законов; он выбирает один личный миф одной определенной эры и прослеживает его личное становление2.

Что касается Барта, то он Мифологии в собственных «Мифологиях» только частично ускользает от этой сартровской критики — приемущественно за счет количественного богатства собственного материала. Для анализа он берет не один, а 10-ки «частных мифов», складывающихся в достаточно связную картину массового Мифологии сознания современной цивилизации. Но упрек в отрыве современной «мифологии» от мифологии первобытной остается непременно в силе. В 1955 году была уже размещена статья Клода Леви-Стросса «Структура мифов», ознаменовавшая собой начало новой структуралистской Мифологии теории первобытных легенд;

' См.: Ph Roger. Roland Barthes, roman, p. 86.

1 Jean-Paul Sartre. Critiques litteraires (Situations I). Paris, 1976

(Collection Idees), p. 76-77. Схожее узко «историческое» осознание легенд, оторванное от общей теории архаических Мифологии культур, чревато, меж иным, и политически предвзятым извращением понятия: в подтексте статьи Сартра угадывается намек на «миф XX века», придуманный идеологом германского нацизма Альфредом Розенбергом.


18

в распоряжении Барта имелась и богатая разнообразная традиция Мифологии научного исследования мифологии в XX столетии — Фрэзер и Юнг, Кассирер и Элиаде... Но в его книжке она осталась невостребованной: Барту

migraciya-kak-evolyucionnij-faktor.html
migraciya-republika-blgariya-she-razraboti-shengenski-plan-za-dejstvie-do-kraya-na-2001-g-plant-she-bde-izgotven.html
migraciya-uglevodorodov-formirovanie-i-razrushenie-zalezhej.html